Убить автора

Недавняя критика Рейчел Каск в «Нью-Йоркере», обвиняющая её в нарциссическом самовозвеличивании (и это при том, что писательница в своей замечательной трилогии довела до предела самоустранение автора!), вновь поднимает давний вопрос: способен ли автор уйти из романа, не разрушив его?

Наш Гальдос ответил на него задолго до того, как исчезновение авторского «я» стало считаться авангардной идеей. В прологе к «Дедушке» он утверждал: автор — это «необходимый флюс», который придаёт форму и жизнь воображаемому. В алхимической лаборатории флюс связывает разрозненное и отделяет шлаки от сути. Какой была бы ценность «Национальных эпизодов», если бы они просто фиксировали историю, а не были переработаны в огне литературного горнила? Документы сами по себе не становятся литературой, как и сырые минералы — драгоценностями.

Стоит вспомнить, что сам Гальдос присутствовал на Ночи Сан-Даниэля, пережил Шестилетие, собирал свидетельства ветеранов, посещал кафе, спорил в Атенейоне. Он погружался в повседневную жизнь, не ограничиваясь простой хроникой или свидетельством. Что гарантирует сам по себе жизненный опыт? Многие многого видят, но не создают значимых произведений. Поэтому ошибаются те, кто путает авторское присутствие с демонстративностью. Автор может действовать как активное начало, незаметный агент, растворяющийся в реакции. Один смотрится в зеркало, другой, подобно доктору Ансельмо из «Тени», тихо трудится в реторте.

Гальдос был реалистом не потому, что просто копировал действительность. Об этом говорит его период творческого подъёма, когда он создал три шедевра подряд: «Обездоленная», «Мучение», «Фортуната и Хасинта». Казалось, накопленный материал требовал своего преображения. Шли 1880-е, и его называли «гарбансеро» — «фасолевым». Но если «гарбансеро» — это тот, кто работает с обыденным, извлекая суть из неприметного, тогда оскорбление превращается в похвалу. Горох, как и реальность, требует варки, смешивания, времени, медленного огня… Флюса!

Тем, кто хочет свести романиста к механизму воспроизведения реальности, к писцу, который лишь протоколирует увиденное, следует напомнить: литература никогда не ограничивается копированием мира. Романист подобен иерофанту, который сублимирует и очищает сырой материал. Его тигель — это более или менее видимое пламя его стиля. Отсюда вывод: «безличный автор» — химера. Без руки, что закаляет, роман превращается в простой перечень. Даже тот, кто растворяется в реторте, в конечном итоге пропитывает собой всё содержимое.